Его оставили в роддоме, он вырос в детдоме и в сорок лет поехал искать мать
Слово «мама» с детства казалось Алексею чем-то почти сказочным. В детском доме рядом были воспитательницы Нина Петровна и Галина Сергеевна: они заботились о детях, ругали их, проверяли уроки, следили за едой и одеждой. Но они были одни на всех. А маму он представлял той, для кого ребёнок — единственный и самый важный. В спальне стояли двенадцать кроватей, и единственным он не был никогда.
От него отказались сразу после рождения. В роддоме ему дали имя Алексей, фамилию записали по названию улицы из документов, а отчество — по имени врача, принимавшего роды. Так он стал Алексеем Сергеевичем Марковым. Он вырос тихим и замкнутым, не дрался и не жаловался. Учился хорошо, будто назло тем, кто считал детдомовских безнадёжными, и женщине, которая от него отказалась. Он не знал ни её лица, ни голоса, ни запаха, но знал, что она оставила его в первую минуту жизни. Эта мысль оставалась в нём горячим угольком.
В шестнадцать лет Алексей ушёл из детского дома, поступил в училище и стал сварщиком. Потом были завод, армия и снова завод. Он женился, у него родилась дочь, а затем брак распался: супруги оказались слишком разными. Однако с дочерью он виделся каждую неделю. Он был непреклонен: у его ребёнка отец будет всегда, что бы ни случилось. Работа, мозоли, долги, усталость, редкие радости и обычные заботы заполнили жизнь, но не убрали внутренней пустоты. Она не мешала ему жить, смеяться и работать, но оставалась слабым гулом, незакрытым вопросом, занозой. С годами всё настойчивее звучало: за что, почему, кем она была?
Когда Алексею исполнилось сорок, он ночью лежал без сна и понял, что ждать больше нельзя. Матери могло быть около шестидесяти или больше; если она умрёт, ответа уже не даст никто. На следующий день он взял отпуск за свой счёт. Он обошёл три архива, поднимал бумаги, писал запросы, говорил с сотрудниками, сверял фамилии и даты. Роддом давно закрыли, архивы переезжали, часть документов пропала, часть пострадала в пожаре. Но Алексей продолжал искать — спокойно, упрямо и методично.
Через три месяца ему дали тонкую пожелтевшую папку с выцветшими чернилами. В ней была справка: имя, фамилия и адрес сорокалетней давности. Мать звали Татьяна; на момент его рождения ей было шестнадцать, почти ребёнок. Адрес вёл в глухую северную деревню республики, где почти нет дорог, а зимой добираются по зимнику или по льду реки.
Алексей сложил бумаги, вышел под серое небо, где медленно падал крупный снег, и решил ехать. Он хотел найти её, взглянуть в глаза и спросить то, что носил в себе всю жизнь: «За что?»
Он доехал поездом до районного центра, на попутке — до небольшого посёлка, а затем прошёл восемнадцать километров по замёрзшей реке. Берега обступала чёрная, неподвижная, молчаливая тайга. Снег скрипел под ногами, вдали каркала ворона. Он думал, будет ли кричать, ударит ли, заплачет ли или уйдёт молча. Не знал. Ни сиротство, ни завод, ни армия, ни развод, ни отцовство не подготовили его к встрече. Казалось, он идёт узнавать самого себя.
За поворотом открылась деревня: пять или шесть дворов, две заколоченные избы, одна без крыши. Только из двух труб шёл дым. Залаяла собака. Алексей постучал в крайнюю избу. Дверь открыли не сразу. На пороге стояла невысокая сутулая старуха в тёмном платке и старой фуфайке — с сухим сморщенным лицом, блеклыми глазами, тонкими губами и узловатыми руками. Она не могла его узнать: никогда его не видела.
Алексей сразу понял, что это Татьяна — женщина, которую он всю жизнь представлял равнодушной, красивой, холодной и жестокой. Перед ним же была маленькая, измученная, бедная и жалкая старуха. Внутри что-то дрогнуло.
— Вы… Татьяна? — спросил он.
— Я. А ты кто такой?
Он долго молчал. Между ними падал снег, за домом затихла собака.
— Я ваш сын.
Она не вскрикнула, не упала, не бросилась к нему и не заплакала. Долго вглядывалась, словно пыталась увидеть сквозь годы забытое. Потом побелела, отступила дважды и села на лавку у двери.
— Господи… Господи, это ты…
— Я. Вы сорок лет назад… в роддоме…
